грех, который не прощает ни одно общество. Посмей быть непохожим на других – и тебя предадут анафеме! Да уже одно то, что вы с таким успехом извлекаете прибыль из своей лесопилки, Скарлетт, является оскорблением для всех мужчин, не сумевших преуспеть. Запомните: место благовоспитанной женщины – в доме, и она ничего не должна знать о грубом мире дельцов.
– Но если бы я сидела дома, у меня уже давно не осталось бы крыши над головой.
– Зато вы голодали бы гордо, как положено благородной даме.
– Чепуха! Посмотрите на миссис Мерриуэзер. Она торгует пирогами, кормит ими янки, что много худее, чем иметь лесопилку, а миссис Элсинг шьет и держит постояльцев, а Фэнни расписывает фарфор, делает уродливейшие вещи, которые никому не нужны, но все их покупают, чтобы поддержать ее, а…
– Но вы упускаете из виду главное, моя кошечка. Эти дамы ведь не преуспели, а потому это не задевает легкоранимую гордость южных джентльменов, их родственников. Про них мужчины всегда могут сказать: «Бедные милые дурочки, как они стараются! Ну ладно, сделаем вид, что они нам очень помогают». А кроме того, вышеупомянутые дамы не получают никакого удовольствия от своей работы. Они всем и каждому дают понять, что только и ждут, когда какой-нибудь мужчина избавит их от этого неженского бремени. Поэтому их все жалеют. А вы явно любите свою работу и явно не позволите никакому мужчине занять ваше место, вот почему никто не жалеет вас. И Атланта никогда вам этого не простит. Ведь так приятно жалеть людей.
– О господи, хоть бы вы иногда бывали серьезны.
– А вы когда-нибудь слышали восточную поговорку: «Собаки лают, а караван идет»? Так вот, пусть лают, Скарлетт. Боюсь, ничто не остановит ваш караван.
– Но почему они против того, чтобы я делала деньги?
– Нельзя иметь все, Скарлетт. Вы либо будете делать деньги неподобающим для дамы способом и всюду встречать холодный прием, либо будете бедны и благородны, зато приобретете кучу друзей. Вы свой выбор сделали.
– Бедствовать я не стану, – быстро проговорила она. – Но… я сделала правильный выбор, да?
– Если вы предпочитаете деньги.
– Да, я предпочитаю деньги всему на свете.
– Тогда вы сделали единственно возможный выбор. Но за это надо платить – как почти за все на свете. И платить одиночеством.
На какое-то время она погрузилась в молчание. А ведь он прав. Если как следует подумать, то она и в самом деле в общем-то одинока: близкого друга среди женщин у нее нет. В годы войны, когда на нее нападало уныние, она бросалась к Эллин. А после смерти Эллин рядом всегда была Мелани – правда, с Мелани ее ничто не роднит, кроме тяжелой работы на плантациях Тары. А теперь не осталось никого, ибо тетя Питти пробавляется только городскими сплетнями, а настоящей жизни не знает.
– По-моему… по-моему… – нерешительно начала она, – у меня всегда было мало друзей среди женщин. И дамы Атланты недолюбливают меня не только потому, что я работаю. Они просто меня не любят, и все. Ни одна женщина никогда по-настоящему меня не любила, кроме мамы. Даже мои сестры. Сама не знаю почему, но и до войны, до того, как я вышла замуж за Чарли, леди не одобряли меня во всем, что бы я ни делала…
– Вы забываете про миссис Уилкс, – сказал Ретт, и в глазах его блеснул ехидный огонек. – Она всегда одобряла вас – во всем и до конца. Я даже сказал бы, что она одобрила бы любой ваш поступок – ну, кроме, может быть, убийства.
Скарлетт мрачно подумала: «И даже убийство!», – и презрительно рассмеялась.
– Ах, Мелли! – проронила она и нехотя добавила: – Не очень-то мне льстит то, что Мелли – единственная, кто меня одобряет, ибо ума у нее – кот наплакал. Да если бы она хоть немножко соображала… – Скарлетт смутилась и умолкла.
– Если б она хоть немножко соображала, она бы кое-что поняла, и уж этого-то она бы не одобрила, – докончил за нее Ретт. – Впрочем, вы об этом знаете, конечно, куда больше меня.
– Ах, будьте вы прокляты с вашей памятью и вашей невоспитанностью!
– Я обхожу молчанием вашу неоправданную грубость
